Час Быка

Сон ушел. По-английски. Тихо и спокойно, возвратив сознание в объятья мерного постукивания колес, храпа и пробирающей вони плацкарта. Очередной огонек лишь мелькнул по ту сторону ситцевой занавески, но, будто дуэлянт-виртуоз, успел смертельно кольнуть в глаза. И следом, добивая остатки неги, пиликнул сигнал наручных часов.

Ленивым движением подношу старенькие Casio прямо к глазам — чертова близорукость — и повторно слепну. В последний миг успеваю разглядеть бледные символы. 02:40. Забывшись, громко хлопаю ладонью по матрасу и, повинуясь привычке, хватаю себя за крестообразный шрам на груди.

Пробудившийся разум недовольно бурчит: туалет, сигарета, вода, койка. Не нахожу причин возразить и, прихватив очки, пачку и мобильник, спускаюсь с верхней полки. Снаряжаю босые ноги в мягкие кеды и, лавируя меж торчащими частями тел спящих, шлепаю в хвост вагона.

В свободной уборной меня интересуют только раковина и холодная вода. Освежившись, задерживаю взгляд на том, втором, в зеркале. Пока еще мокрой рукой приглаживаю взорванные каштановые волосы, разминаю колючие щеки. Поздний мотылек, в бесплодных попытках пробиться сквозь грязный плафон, разбрасывает тени. Щелчок о стекло и грубый скуластый анфас выглядит почти демонически; еще один и в стальных глазах стреляют искры. Еще один, и отражение, увлекшись, выдает улыбку обожаемого злодея. И ничуть не хуже, чем у Николсона.

 

Выхожу в холодный тамбур с уже дымящей сигаретой. И тут же цепляюсь взором за фигуру, стремительно приближающуюся с того конца вагона. Практически намертво. Забывая дышать и спотыкаясь о каждый изгиб, упиваюсь красотой лика. Нагло скользя глазами по тонкой шее и открытым плечам, смущенно избегаю волнующего декольте, подчеркнутого кремовым корсетом. Наслаждаюсь достойными залов Версаля пышной укладкой и замысловатой венецианской маской, подобранной в тон платью. Вновь возвращаюсь к обаятельной родинке под губой. И безнадежно теряю себя. Пока, наконец, не распознаю терзающую тревогу.

Незнакомка буквально мчала по узкому проходу, каким-то невероятным образом избегая рук-ног-чемоданов, и кого-то непрестанно звала. Останавливалась у каждой секции, вглядывалась в лица, почти что ныряла под полки, звала и вновь бежала, нет, летела дальше. Все ближе и ближе к моему ушедшему в фатальное пике сердцу.
Сбежавшая дверь впустила в тамбур пронзительное: «Эльза?!». Порывистое движение сквозь застывшего меня, и виденье упорхнуло в следующий вагон. Бросив едва уловимый шлейф лаванды, и рожденную мимолетным касанием глаз вспышку, сорвавшуюся с голубой глади.

Судорожный вдох. Выдох. Алчная, будто последняя, затяжка. Кашель. Кашель. Кашель. Осознание. Взрыв паники. Рывок ручки двери, скрип, и я вглядываюсь в бескрайнее железнодорожное полотно. Пустое на многие мили.

Сначала во рту оказалась новая сигарета. Затем телефон в руке. И все. Ступор. Никаких мыслей. Лишь чувство полнейшего непонимания произошедшего. И, тут же, всепоглощающая вспышка страха.

Оборачиваюсь лишь для того, чтобы увидеть метящие в грудь руки, и отправиться в полет. А мгновением спустя, ощущая затылком мягкий ковролин, распахнуть глаза.

 

Вагон. Слившийся в единое красно-золотое пятно, с неяркими мазками желтого по стенам. Нервно шарю руками вокруг в попытках найти слетевшие очки. И, одновременно, вслушиваюсь в многоголосый шепот и приглушенные смешки, пробивающиеся сквозь неторопливый шлягер сороковых.

— Смотрите, кого я привела! — над головой пронесся васильковый вихрь.

— Эльза! Зачем же? — «ох, этот голос».

— Как же так, господа? Неужели мы оставим гостя в столь неловкой позе? Ну же, поднимите его, кто-нибудь, наконец, — раздался махровый баритон.

— Да, сэр, конечно! — наполненный покорностью бас взревел практически над самым ухом.

А в следующую секунду, закрывая собой большую часть потолка, в яркую палитру примешалась изрядная доля коричневого. Клякса выбросила вперед две толстенных линии и я взмыл в воздух, в очередной раз сбивая дыхание. Но тут же приземлился на вдруг ставшими ватными ноги. И в тихом хрусте под ногой опознал реквием дорогим линзам.

— О! Мне очень жаль, сэр, — пятно грузно нырнуло к полу и вручило мне останки искомого прибора. С силой, неловко, при этом серьезно оцарапав открытую ладонь.

— Да… спасибо, — как можно ровнее выдал я, ощупывая чудом оказавшееся целым второе стекло и пригодную к работе оправу. Привычным движением водрузил «очки» на нос и, удивленно проморгавшись, уставился на окружавших меня людей.

Коричневая клякса на деле оказалась здоровенным проводником-афроамериканцем, в классической униформе пулльмановских проводников. И, при этом, демонстрировала виноватую улыбку на загримированном под Франкенштейна лице. Следующим обнаружился бледный серо-зеленый мертвец в лохмотьях, смутно напоминавших мундир конфедератов. Чуть поодаль, за стойкой бара, красовался (не иначе!) сам Влад Дракула.

Способность к критическому мышлению вернулась только в тот момент, когда мой затравленный взгляд набрел на озлобленную тыкву над головой протирающего бокалы кровопийцы. И тут же испарилась без следа, расшифровав рисованный постер. «Премьера! «Скандальная мисс Пилгрим»». 1947-10-31.

Невозможно.

Или возможно?

Вмиг плавно шедший по рельсам вагон сменил медленный фокстрот на головокружительный канкан. В голове что-то очень тяжелое принялось раскачиваться из стороны в сторону, готовя мое сознание к новому полету. Столь желанный сейчас воздух словно каменел, оседая в легких. Еще немного, и я вновь рухну на пол. И не уверен, что встану после.

Судорожно хватаясь за долетевший оттенок лаванды, разум отчаянно искал опору. Время, растянувшееся кедровой смолой, играло с сознанием — то ли вытаскивало из плена, то ли вновь кутало в смирительную рубашку. И игры эти грозили бесконечностью, если бы не вспышка голубых глаз.

 

Бросок сознания к реальности произошел в самую нужную секунду: вокруг меня творилось необъяснимое. Мумии, эльфы, красные шапочки и прочие празднующие прямо на глазах искажались, приобретая доведенные до безумного гротеска пропорции. Жуткие существа неторопливо смыкали кольцо. Толкаясь расплывающимися телами-грушами, переставляя палки-конечности, вытягивая бескостные удавообразные шеи и всасывая раздувающимися прорезями воздух, впивались изголодавшимся взором в мою окровавленную руку. И стрекотали от предвкушения.

Цепенея от нахлынувшего ужаса, я все же рухнул на пол. Гонимый страхом, суетливо перебирая руками-ногами, больно налетел спиной на преграду.

Взгляд через плечо, подавление зарождающейся паники, рывок, и преодоление осыпающейся хлопьями ржавчины двери. Прыжок будто из львиной пасти и рефлекторное касание поручня, спасшее от падения в черную бездну.

Новая волна страха накрывает с головой. Заливает глаза слезами, не дает вздохнуть. Издевательски осипший голос не выдает ни звука. Прорвавшаяся истерика порабощает мышцы, обрекая на мучительную гибель. Последний, полный надежды взгляд, и приговоренный мозг опускает веки. Медленно, извращенно смакуя. Но недостаточно быстро, чтобы не разглядеть полупрозрачный силуэт, освобожденный из оков жизни.

Призрачный двойник, застыв напротив кишащего ужасом проема, картинно оборачивается, обнажает дикий оскал, и, приветливо махнув рукой, бросается в эпицентр. Хватает нечто бывшее ранее чудеснейшим виденьем, и, впиваясь острыми зубами, отрывает кусок за куском. Под разрывающий барабанные перепонки вой, поглощая все, что еще недавно пыталось сожрать меня. Расшвыривая и поглощая ошметки, мой ненавистный спаситель пробивался в самое сердце вагона. Туда, откуда мне все еще чудился аромат лаванды.

А потом, довольный собой, ковыряя длинным заостренным когтем в зубах, он встал передо мной, нарисовал крест на груди и растворился в небытие. Оставив меня одного на открытой платформе угасающего шедевра пульмановского завода. Одного, посреди непроглядной тьмы.

 

 

Сон ушел. Как всегда резко, с криком, выбрасывая сознание на поверхность реальности. Впуская в легкие сладкий воздух, взамен кисло-тошнотворной смеси кошмара. Но вместе с облегчением пришло и ненавистное яростное жжение в груди.

Но, все же, сон ушел. Передавая мою жизнь во власть мощного локомотива Union Pacific Railroad, пока я, наконец, не сойду на платформу центрального вокзала в Дель-Норте. Города, в который, раз за разом, проводят все мои сны. И та почти звериная ухмылка.

(октябрь’17)

 

*Рассказать своему миру: